Она прижалась к стене, распластав обнаженные руки. На руках и на плечах у нее зажглись
пятна. Изо всех богов, распятых на кресте, это был самый обольстительный.
- Потрудитесь сесть, мсье Полит...
Она указала мне на косое синее кресло, сделанное в славянском стиле. Спинку его
составляли сплетения, вырезанные из дерева с расписными хвостами. Я побрел туда
спотыкаясь.
Ночь подложила под голодную мою юность бутылку муската 83 года и двадцать девять
книг, двадцать девять петард, начиненных жалостью, гением, страстью... Я вскочил, опрокинул
стул, задел полку. Двадцать девять томов обрушились на ковер, страницы их разлетелись, они
стали боком... и белая кляча моей судьбы пошла шагом.
- Вы забавный, - прорычала Раиса.
Я ушел из гранитного дома на Мойке в двенадцатом часу, до того, как сестры и муж
вернулись из театра. Я был трезв и мог ступать по одной доске, но много лучше было
шататься, и я раскачивался из стороны в сторону, распевая на только что выдуманном мною
языке. В туннелях улиц, обведенных цепью фонарей, валами ходили пары тумана. Чудовища
ревели за кипящими стенами. Мостовые отсекали ноги идущим по ним.
Дома спал Казанцев. Он спал сидя, вытянув тощие ноги в валенках. Канареечный пух
поднялся на его голове. Он заснул у печки, склонившись над "Дон-Кихотом" издания 1624
года. На титуле этой книги было посвящение герцогу де Броглио. Я лег неслышно, чтобы не
разбудить Казанцева, придвинул к себе лампу и стал читать книгу Эдуарда де Мениаль - "О
жизни и творчестве Гюи де Мопассана".
Губы Казанцева шевелились, голова его сваливалась.
И я узнал в эту ночь от Эдуарда де Мениаль, что Мопассан родился в 1850 году от
нормандского дворянина и Лауры де Пуатевен, двоюродной сестры Флобера. Двадцати пяти
лет он испытал первое нападение наследственного сифилиса. Плодородие и веселье,
заключенные в нем, сопротивлялись болезни. Вначале он страдал головными болями и
припадками ипохондрии. Потом призрак слепоты стал перед ним. Зрение его слабело. В нем
развилась мания подозрительности, нелюдимости и сутяжничество. Он боролся яростно,
метался на яхте по Средиземному морю, бежал в Тунис, в Марокко, в Центральную Африку -
и писал непрестанно. Достигнув славы, он перерезал себе на сороковом году жизни горло,
истек кровью, но остался жив. Его заперли в сумасшедший дом. Он ползал там на
четвереньках... Последняя надпись в его скорбном листе гласит:
