- Да вырывайтесь, кто вам мешает, только зачем от себя отказываться?
- Я его тоже про это спрашивал... Я ему говорил: художник должен самим собой
оставаться. Развивайся в любую сторону. Расти, как дерево, но чтобы корни были одни. А если
я не деревом хочу быть, говорит он, а рощей, тогда что?
- Не понял.
- Сегодня одним, затем другим, если, говорит, во мне много разных людей, которых можно
осуществить, тогда как?
Палец сильнее уткнулся в живот. Щербаков отстранился, разговор этот затягивал, что-то
неприятное, даже опасное было в нем.
- Вы не вернетесь туда, к столу? - спросил Щербаков.
Челюкин посмотрел на него, понимающе усмехнулся.
- Да-да, вы идите.
От приставленного пальца внизу под ложечкой остался сосущий холодок. Проклятый
вопрос этого толстяка словно затягивал в водоворот. В самом деле, мог бы он, Щербаков, автор
уже отмеченной дипломной работы и трех спектаклей, мог бы он... начать подписывать вместо
Щербакова... Даже передергивало от любой чужой фамилии.
Челюкин дожевал грибок, спросил:
- Вы ничего не заметили в этих картинах?
- С какой стати я буду менять свою подпись, - сказал Щербаков. - Нет уж, извините. Искать
себя - это я понимаю. Но - себя. Быть верным себе.
- Вы посмотрите внимательно, - продолжал Челюкин, не слушая его. - Откуда свет и куда
падают тени. Нелепица. Он давно искал...
Щербаков нетерпеливо дернул плечом.
- Все это известно, лучше скажите - что ему дало это? Сменил он фамилию - и что?
- Вот вы чем все проверяете. - Челюкин покивал облезлой своей головой. - Результатом.
Что с этого можно иметь. Главная нонешняя идея жизни. А ничего. - Он театрально
