поклонился, развел руками. - Одни потери. Не устраивает?
- Но для чего, для чего? - все более возбуждаясь, крикнул Щербаков.
- Мистификация это. Одурачить хотел. - Челюкин говорил быстро, тихо, поглядывая куда-
то вверх. - Если бы он не умер, получилось бы два больших художника. Не успел достигнуть
до второго. А то представляете себе, какой бы вышел скандал? Два классика. - Челюкин
хихикнул. - Две улицы... На самом деле все не так. Оброс он заученностью. Талант стал
техникой. Надоел сам себе. А впрочем, может быть, не тупик, а вершина. Добрался до
вершины - дальше куда? Вот он и спрыгнул. - Челюкин зашел к Щербакову сбоку, заглянул в
глаза. - А может, тут совсем другое... Перед ним новая идея замаячила: писать то, чего не хотят
видеть другие. Каково? То, что на самом деле творится у вас в душе, под вашими румяными
щечками. А? Или кругом нас. Вся изнанка жизни, весь хаос, все скрытые чувства.
Страшненько? - Он потер ладоши, опять обошел вокруг Щербакова. - Фактически-то я не
поверил. Чтобы певец красоты и радости жизни так перестарался? Тут совсем другая причина
должна быть.
От всей этой путаницы у Щербакова кружилась голова.
- Какого же черта вы меня морочите! - Он схватил Челюкина за отвороты пиджака, чтобы
перестал мелькать перед глазами. - Я же с самого начала добиваюсь: какая причина?
- Вам тайну любопытно раскрыть. Что вам Митя!
- Будете вы говорить?
Щербаков затряс его, голова Челюкина податливо моталась и крохотная усмешечка тоже
моталась по бледному его лицу. Сам он оказался легким, мягким.
- Чего говорить-то. Не знаю я ничего, - тихо и обессиленно признался Челюкин. - Упустил.
- Что упустил?
- Хотел он как-то открыться. А я отверг.
- Почему же?
Челюкин поправил очки, сказал покорно, как на допросе:
- В очередь побежал. Сосиски давали.
- При чем тут сосиски?
