- Неблагородно! - Он покраснел еще сильнее. - И неправда!
Он вышел из-за стола. Шея его блестела от пота. Уже в дверях, со странной для его
толщины ловкостью он извернулся, мгновенно наставил объектив на Фалеева, щелкнул,
кляцнув затвором, будто выстрелил, и исчез.
Некоторое время стояла ошеломленная тишина.
- Псих, - твердо определил Фалеев. - Откуда он взялся? - Строгий вопрос этот был
направлен Щербакову.
- Понятия не имею. Приезжий вроде.
- Физиономия дебила. Типичный чайник. Посторонний человек, - продолжал Фалеев.
Щербаков почувствовал на своих губах улыбку.
Маленькая, непрошеная, она не уходила, никак было с ней не сладить. Люди за столом, и
стол, и посуда показались комично-плоскими, как на бумаге. Мокрые усы Фалеева, кошачьи
его желтые глаза - все можно было свернуть в трубочку. Останутся стены, предвечерний свет
из высоких окон...
- Между прочим, этот человек - единственный, кто плакал на кладбище, - сказал
Щербаков. - Хотя вы ж не видели. Вас там не было. Вы только сюда явились.
Получалось грубо, и он несколько струхнул. Но виду не подал. Таких, как Фалеев, можно
брать только нахрапом...
Щербаков вышел, чуть покачиваясь, стараясь двигаться по идеальной прямой. Длинный
коридор уводил его в глубь малининской квартиры. Сундуки, велосипеды на стене, ниши... Он
толкнул какую-то дверь с матовым стеклом, очутился в полукруглой комнате. Там было
полукруглое окно, скошенный потолок с темными потеками, стены, заставленные книжными
полками. Посредине овальный стол карельской березы, подле него высокое кресло, обтянутое
малиновым бархатом. Желтый свет голой лапочки делал все тусклым, пыльным.
На полу у окна прислонены были три небольших холста. Перед ними на четвереньках
ползал Челюкин.
- Вот вы где, - сказал Щербаков.
Челюкин не ответил. Шлепая руками, он передвигался от одной картины к другой,
умиленно сопел, пофыркивал, похожий на черного пуделя.
Портрет девушки, портрет старухи, дачный интерьер - все три вещи исполнены красиво,
легко, с той чуть детской угловатостью, которая отличала малининский рисунок. Щербаков
хорошо знал эту соблазнительную манеру, которой он долго подражал и от которой еле
избавился.
